В полдень над городом нависло страшное июльское солнце. Сквозь распахнутые окна лилось оно в некую комнатку, на фотографии, развешанные по стенам. На фотографиях этих запечатлены были весьма забавные сцены: например, молодой человек целовал юную особу и сам же (!) из-за спины особы грозил себе пальцем; или зрелый мужчина и зрелая особа предавались поцелуям - и уже зрелый мужчина, воспарив над собою, - укоризненно грозил себе же пальцем; или печальный брюнет здоровался с самим собою, но уже с лицом самым развеселым. Под всеми этими художествами торчала рекламная полоска с надписью: "Двойное фото. Заказы принимаются на 25-е". Комнатка с фотографиями была какая-то бездонная. Хотя солнце било прямыми лучами и окна были раскрыты - в конце комнатки царил густейший полумрак. И тут, в полумраке, начинались подвохи: в багетных рамах были выставлены гигантские фотографии женщин в натуральную величину. И то ли из-за неясности света, то ли из-за размеров, - но казалось, будто в рамах стоят отнюдь не фотографии, а самые что ни на есть натуральные женщины. Таково было это помещеньице, залитое полуденным солнцем. И вот в нем, за письменным столом, у окна, потонув в солнечных лучах, - сидел добродушнейший субъект. Русоволосый, ясноглазый, румяный, моложавый, но как-то ненадежно моложавый. Перед ним, прямо на столе, возвышался огромный портфель. Субъект был погружен в раздумье.
Застрекотал телефон... Как приговоренный, субъект горе-стно вздохнул и поднял трубку: - Алло. В трубке засмеялись, а потом кто-то развязно спросил: - Это фотография? - Она самая, мужчина. - Товарища Лепорелло можно к телефону? Субъект за столом вытер пот со лба и сказал: - Вы, видимо, просите соединить вас с Леппо Карловичем Релло? (В трубке молчали.) А по какому вопросу, поинтересуюсь? Г о л о с в т р у б к е. А - по личному. С у б ъ е к т. Но Леппо Карловича нету!.. У него совещание по багету, а прием по личным вопросам с двух до пяти на той неделе... Вас записать? Г о л о с в т р у б к е. Странно. Я, например, занимаюсь личными вопросами три тысячелетия и все решить их не могу. А ему с двух до пяти достаточно!.. Может, он у нас не лакей, а гений?! (Голос захохотал, а потом добавил грубо.) Ну вот что, морда, передай ему, чтобы приходил к двум сегодня в ЦПКиО. Ждут его!
Гудки в трубке.
- Он... он, - застонал субъект.
Городской парк в два часа дня. Тусклое солнце висит над рекой, но нет прохлады от реки. Где-то играет музыка между чахлыми деревьями, и где-то, наверное, людно, празднично. Но здесь, в каком-то выморочном уголке парка, только пустая раскаленная асфальтовая площадка, и никого. Кому нужна эта бессмысленная площадка? Все устремились туда, в чахлые кущи, в тень. Здесь, на этой площадке, и появился Ч е л о в е к. Он вышел на ходулях, он был одет в камзол и длинный плащ, драпировавший его ходули. Но в тот субботний день такой наряд мог и не показаться странным, ибо в парке происходил карнавал. И действительно, человек на ходулях остановился, достал из-под плаща мегафон и равнодушно прокричал свои объявления:
"В семнадцать тридцать на массовом поле откроется бал-маскарад "Юность твоя и моя". В двадцать часов на веранде танцев вечер из цикла "Разрешите с вами познакомиться". А в зеленом театре цирковое представление "Летние узоры". В это время с тележкой с мороженым показалась хорошенькая Ж е н щ и н а. Она остановилась, взглянула на Человека на ходулях и заулыбалась, как улыбаются при виде клоуна.
Ч е л о в е к (с выражением добра и горя). Который час? Ж е н щ и н а. Сорок минут. Ч е л о в е к. Какого? Ж е н щ и н а. Нашего... закрываемся... На маскараде работаете?.. Что вы так на меня смотрите? Ч е л о в е к. Не вспомнила меня? Ж е н щ и н а. Что-то вертится. Голос у вас приятный, не резкий. Все орут, орут... А вы на саксе на веранде играете? Нет? Да!.. А-а-а! Вы - зав. производством в пивбаре? Нет? Да? А-а-а! Вы в метро ко мне пристали... еще врали, что дипломат в Алжире... Ч е л о в е к. Солнце... Колонны, портик... ты прокралась в мою комнату - "легкую ткань я сорвал, хоть, тонкая, мало мешала. Скромница, из-за нее ты мало боролась со мной". Ж е н щ и н а (завороженно). Мне снилось это... Ч е л о в е к. Я люблю тебя. Ж е н щ и н а. Это правда? Это правда? Ч е л о в е к. В любви не бывает лжи. Любовь всего лишь пламя, и если от твоих слов оно разгорается - то это не ложь, а ароматные поленья, сухой хворост. (Целует ее.) Ж е н щ и н а. А я ведь еще не старая? В меня ведь можно влюбиться? (Она начинает катать перед собой тележку, повторяя.) Я ведь еще не старая... в меня ведь можно влюбиться...
А Ч е л о в е к на ходулях уже приковылял к новой женщине. Та шла неторопливо по аллее, читая на ходу книгу, когда он возник перед нею.
Ж е н щ и н а. Что вы так на меня смотрите?.. Послушайте, меня раздражает ваш взгляд... банальный... наглый взгляд. Ч е л о в е к. Не надо... Ты вспомнила... Сколько я тебя не видел?.. Три тысячи лет... Луна над морем... Незамутненные ручьи... Бег фавна... А твой жадный детский рот... Ж е н щ и н а. Боже, это мне снилось сегодня. Ч е л о в е к. Я люблю тебя. Ж е н щ и н а (закрывая глаза). Еще... еще... Ч е л о в е к. Я люблю тебя... Ж е н щ и н а (как в бреду). Истосковалась я... вот честное слово, просыпаться не хочется... Ведь вроде все есть. А иногда проснешься и думаешь: да пропади ты все пропадом...
Появляется уже несколько женщин. Они окружили Человека на ходулях, а он, медленно двигаясь на своих ходулях и повторяя как заклинание: "Я люблю... тебя...", увлекает их всех за собой, как тот волшебный крысолов с волшебной дудочкой.
Бьют часы - семь. С последним ударом Ч е л о в е к возвращается один, глядит на часы и произносит: "Однако". Тогда из-за дерева начинает выдвигаться тот самый С у б ъ е к т с портфелем. Он появился прежде, но прятался в тени деревьев, и вот теперь, нехотя и вздыхая, он выдвинулся вперед. Человек на ходулях посмотрел на него равнодушно.
С у б ъ е к т (угодливо). Наверно, трудно на ходулях, мужчина? Ч е л о в е к. А сам попробуй. С у б ъ е к т. А зачем мне это? Мне, я так вам скажу, хлопот хватает и на своих двоих. Ч е л о в е к. А на ходулях ходить полезно - выглядишь необычно, и что главное - повыше окружающих. А ведь живем-то в конечном итоге для этого, а? Что? С у б ъ е к т. Пустое вы сейчас сказали, мужчина. Я вам так отвечу: "Удивлять людей - штука неблагодарная, себя уморишь, а людей не удивишь" - пословица. Ч е л о в е к. А ты пословицу свою... С у б ъ е к т. А чего это вы меня на "ты"? Ч е л о в е к. А сам знаешь. (Наклонился, шепчет.) Знаешь, а, сукин сын?.. Лепорелло! С у б ъ е к т (отступив, тоскливо). Не знаю! Ничего я не знаю, мужчина! (Кричит.) И почему вы решили, что меня зовут Лепорелло? Ч е л о в е к (вдруг соскочил с ходулей и схватил Лепорелло за горло). Дурака из меня делаешь! Л е п о р е л л о (истерически). Я вас не знаю! Я просто пришел поглядеть из любопытства! Кто же это, думаю, мне звонит. Отпустите! Ч е л о в е к (шепчет). Ты сразу понял, что звоню я, Лепорелло, а все-таки понадеялся: вдруг ошибочка... Но когда ты увидел мою голову, вознесенную к небесам, мое лицо - прекрасное, слегка постаревшее лицо... Л е п о р е л л о. Попрошу держаться в рамках! И вообще, мужчина, вы о чем-то все говорите, а я вас не понимаю!.. (Раздельно.) Я заведую фотоателье. Я иду парком на совещание!.. Вам понятно? (Жалостливо.) Фотографировать - одни неприятности. Люди видят себя ну совершенно иными, чем они есть на самом деле. Брюнет к тебе с претензией, почему запечатлели чересчур темным, блондин - почему он вышел светлым, лысые хотят быть на фото с волосами, а толстые... - сумасшедший дом! Я пошел. (И он побежал.) Отпустите! Я вас не знаю!
Человек догнал его в два прыжка.
Если вы у нас фотографировались, если у вас жалоба - предъявите квитанцию! Ну, где ваш квиток? Где? Нету! Значит, дел у вас ко мне никаких! И с приветом, Вася! Ч е л о в е к (не выпуская его). Я очень постарел, я не похож на себя? Л е п о р е л л о. Непохожи! Совсем непохожи! Я вас не помню. (Кричит.) Отпустите! Ч е л о в е к. Ах, не помнишь! Сукин сын! А тысяча шестьсот тридцать второй год! (Награждает его оплеухой.) А река Гвадалквивир! Этот хрустальный рубеж между Севильей и Трианой ты тоже не помнишь? (Оплеуха.) Л е п о р е л л о. О, как я жил! (Стонет.) Я жил без вас спокойно двести лет! Ч е л о в е к. Смотри! Уже начал вспоминать. А Торре-бланка, где начиналась Севильская мостовая? (Мечтательно.) Запах апельсиновых деревьев... Забыл? (Оплеуха.) А Кармон-ские ворота? Сколько раз мы въезжали с тобою через них в Севилью! А вот пошли глухие речные улицы! Ты их тоже забыл, Лепорелло?! (Оплеуха.) Мы увезли туда с тобою в тысяча шестьсот сороковом году жену графа де Салданья. Реал де Монсарес... не помнишь? (Лупит.) Л е п о р е л л о (кричит). Помню! И как вы проткнули на дуэли ее мужа! Все помню! Ч е л о в е к (неловко). Разве?.. (Одушевляясь.) Какие у нее были ноги! Длинные, как лебединые шеи... Такие ноги за три тысячи лет я видел только у Прекрасной Елены. (Элегически.) А вот перед нами улица Лампады. Там мы увидели впервые маркизу де Тариф. Л е п о р е л л о. Да, да... Кстати, ее мужа вы тоже... на дуэли... Ч е л о в е к. Разве? (Воодушевляясь.) Ах, цвет ее кожи! Редчайший цвет паросского мрамора из древних каменоломен. Помнишь, как мы первый раз крались к ее дому? Час свидания! Мы двигались в самый страшный час для прохожих в Севилье... Кстати, какой час в Севилье считался самым страшным для прохожих? Л е п о р е л л о (опомнился). Я не знаю, ничего я не знаю, мужчина! Я и не был ни в какой Севилье, я заведую фотоателье! У меня совещание по багету, а вы меня задерживаете. (Кричит.) Некорректно! Ч е л о в е к (сопровождая оплеухами). Ну что же, мы не гордые, мы напомним. Самым страшным часом (бьет) для прохожих в Севилье (бьет) было десять часов вечера зимой (оплеуха) и одиннадцать часов ночи летом. В это время - что? Л е п о р е л л о (стонет). Не надо меня бить... Ч е л о в е к. В это время (лупит) разрешалось горожанам выливать помои из домов прямо на улицу. Ну, вспомнил? (Оплеуха.) Л е п о р е л л о. Вспомнил, ну конечно, вспомнил. Ч е л о в е к. Еще бы тебе забыть? Сколько дерьма осталось на наших плащах и шляпах, сколько раз мы стойко молчали, приставив к окну лестницу, когда сверху лилось... Но мы не смели проронить ни звука - честь женщины! О, ратный труд любви! Л е п о р е л л о. Вспомнил! Все вспомнил, сударь! Ч е л о в е к. Да, но все изменилось в Севилье! (С грустью.) И теперь уже не выльют тебе горшок на голову зимой в одиннадцать часов вечера... Иные времена, иные песни... Не так ли? Как ты думаешь на этот счет, Лепорелло? Л е п о р е л л о (угодливо). Так же, как и вы. Все изменилось, сударь. Ч е л о в е к. Ой ли? А нравственность? Скажи, что ты о ней думаешь? Л е п о р е л л о. Я, сударь, скажу смело: я думаю о нравственности и обо всем прочем - ну точно так же, как думаете вы! Ч е л о в е к. Я просто не нарадуюсь на тебя... (Взяв его под руку.) Ездил я недавно на курорт: почки!.. И что я там вспомнил, как ты думаешь? Л е п о р е л л о. Что?! Ч е л о в е к. Как в двадцатом году до новой эры, две тысячи лет назад, я лечил... кстати, тоже почки... на грязевом курорте в Байях. Ты вспомнил? Л е п о р е л л о. Вспомнил! Все вспомнил! Ч е л о в е к. Ну, кто там был тогда? Карлик Луций, молодой Агриппа Постум, Цицерон, конечно... Море, пляж... собирались у меня, беседовали, но эти разговоры, Лепорелло, меня просто выводили из себя. И я, помнится, тогда написал следующие стихи:
"Всякий готов обсудить здесь любую красотку, Чтобы сказать под конец - я ведь и с ней ночевал!"
И вот через две тысячи лет я слышу точно такие же речи. Л е п о р е л л о. Ужас! Ничего не изменилось. Ч е л о в е к (возмущенно). То есть как?.. А изюм? Л е п о р е л л о. Что?! Ч е л о в е к. Изюм! В семнадцатом веке, если ты помнишь, я прикладывал к лицу изюм, чтобы цвет лица был посвежее. А сейчас оказалось, что все это была липа. Медицина это выяснила. И теперь я обхожусь без изюма. Отсюда можно заключить что, Лепорелло? Л е п о р е л л о. Что все-таки многое изменилось, сударь. Ч е л о в е к. Осталось совсем немножко тебя пошколить, и из тебя получится отличный слуга. А пока, Лепорелло, я так и не услышал от тебя, как меня зовут, и я огорчен! Ну, кто я? Я жду! Л е п о р е л л о. Вы... вы... (Он знает, что произнеси имя, и это конец.) Я... у меня совещание...
Пытается убежать, Человек схватил его.
Я позову на помощь! Отпустите сейчас же! Ч е л о в е к. Зови! (Лупит его.) Ну, что же ты не зовешь? (Новая оплеуха.) Л е п о р е л л о. Я вспомню, я все вспомню, и тогда вы меня отпустите? Ч е л о в е к (глухо). Вспоминай, Лепорелло, я жду. Л е п о р е л л о. Вы... вы... Я познакомился с вами... ну, например, триста двадцать лет тому назад... Ч е л о в е к. Ну что же, действительно это было одно из наших с тобою знакомств. Л е п о р е л л о. Вы носили тогда титул... вы были сыном сеньора Алонзо Хуфте Тенорио, и вас звали... Ч е л о в е к. Побыстрее, Лепорелло. (Замахнулся.) Л е п о р е л л о. Дон Жуан! Ч е л о в е к. Вот видишь, Лепорелло, ты вспомнил: в семнадцатом веке меня действительно звали Дон Жуан. А ты был кем? Моим?.. (Замахивается.) Л е п о р е л л о. Вашим слугою! Д. Ж. И как тебя звали тогда, в семнадцатом веке? Л е п о р е л л о. Лепорелло. Д. Ж. Вот видишь, как нехорошо. Ты притворяешься заведующим фотоателье Леппо Карловичем Релло, а на самом деле ты попросту Лепорелло, слуга Дон Жуана. Ай-яй-яй! Выходит, ты лгун, а еще хотел звать на помощь честных людей... Ну, ведь и это далеко не все... Мы встретились с тобой куда пораньше, а ну-ка вспоминай! (Замахнулся.) Л е п о р е л л о. Вспомнил! Мы встретились с вами в тысяча двести седьмом году. Д. Ж. Действительно. Далее... Л е п о р е л л о. И вас тогда звали граф Роберт Проклятый. Д. Ж. Было... Было... Л е п о р е л л о. Вы соблазнили тогда Анну, монахиню из рода де Салданья. Излишне говорить, что ее отца, сеньора де Салданья, на дуэли... Д. Ж. Разве? Ах! Какая у нее была талия, Лепорелло! И вот этот переход от талии к бедру, благородная линия коринфской амфоры... Кстати, как тебя звали тогда, в трина-дцатом веке? Л е п о р е л л о (после паузы). Сганарель. Д. Ж. Ах, какой нехороший. Оказывается, ты имена меняешь, как перчатки, из века в век, а еще хочешь звать на помощь! Да! Но мы ведь и куда пораньше с тобою виделись... Не томи. (Замахивается.) Л е п о р е л л о. В девятом веке вы были братом короля Альфонса. Д. Ж. Братом - короля! Л е п о р е л л о. И вас звали Обри Бургундец. Д. Ж. И это было... Л е п о р е л л о. Кроме прочих, вы соблазнили тогда герцогиню Изабеллу, ну, а ее мужа, герцога Гонзальво... излишне говорить... Д. Ж. Разве? (Мечтательно.) Изабель... Изабель... Как пахнут волосы у женщин! Можно забыть все, Лепорелло, но запах подушки после той ночи в восемьсот тридцать седьмом году в Бургундии - он навсегда со мною. Л е п о р е л л о. Я хочу заметить, что этот герцог Гонзальво, муж Изабеллы, и был ваш первый Командор. Д. Ж. Что ты мелешь? Л е п о р е л л о (упрямо). Герцог Гонзальво, командор ордена Калатравы! Д о н Ж у а н (орет). Заткнись! Л е п о р е л л о (увертываясь от его оплеух, они бегают по сцене). Сначала вы его проткнули на дуэли, потом ему поставили памятник в монастыре (увертываясь), и, помнится, как-то проходя мимо ограды, вы в шутку попросили памятник посетить спальню его супруги, где вы в ту ночь намеревались... Д о н Ж у а н (бегая за ним). Заткнись, олух!.. Л е п о р е л л о. Ну, почему же так, сударь? Вы сами просили все вспоминать... Некорректно!
Останавливаются оба и тяжело дышат. Дон Жуан держится рукой за сердце.
Так что уточняю: в девятом веке Командор был мужем герцогини Изабеллы, в тринадцатом веке Командор был отцом той монахини из рода Салданья, Анны... в семнадцатом веке Командор был то ли мужем... то ли отцом... я уж запутался... Стольких женщин вы соблазнили в семнадцатом веке... Д о н Ж у а н (вновь бросаясь за Лепорелло). Олух! Л е п о р е л л о (убегая). Но я точно помню, что этот самый Командор во все века являлся к вам с кладбища и за руку утаскивал вас в преисподнюю. Д. Ж. Подлец! Ты! Ты! (Поймал, бьет его.)
Лепорелло визжит.
Прости! Нервы. Я хочу, чтобы мы побыстрее подошли к истокам нашей дружбы, а ты все - командор, не командор. Продолжим. Итак, мы миновали девятый век, и наконец о, Рим! Л е п о р е л л о. Да! Я служил вам в Риме. Д. Ж. С двадцатого года до новой эры. И это было! О, беспощадная река времени... А как мы жили с тобой в Риме! Л е п о р е л л о. Прямо скажу, неплохо, сударь! Шикарный дом у Аппиевой дороги... А сколько у вас было почитателей! Вы были тогда известным поэтом. Черт! Фамилия! Вот память! Д о н Ж у а н (насмешливо). Забыл! (Замахнулся.) Л е п о р е л л о (нехотя). Овидий. Д. Ж. Ну вот, и это тебе пришлось вспомнить. "Рим! Цезаря форум, Весты храм хранит огонь... Вот Палладий - древнего Нумы дворец..." Л е п о р е л л о. В Риме вы соблазнили то ли внучку императора Августа, то ли его дочку... Нет, их обеих. Помнится, кстати, их обеих звали - Юлия! Д. Ж. Разве? О, Юлия-младшая и Юлия-старшая! Л е п о р е л л о. Кстати, их отца, императора Августа, во-преки своему обыкновению, вы не проткнули на дуэли. Напротив, он выслал вас в холодную Скифию... То ли за Юлию-старшую, то ли за Юлию-младшую, то ли за них обеих?.. Д. Ж. Разве?.. О, божественная Юлия-младшая! Этот взгляд... А русалочья косинка... А прохладная нежность ладони... А грудь... Помню все. Жаркий полдень, она молча распустила пояс. (Замолчал, грезит.) "О, боги, чаще бы так проходили полудни мои..." Да, но мы пропустили восемнадцатый век, Лепорелло... Л е п о р е л л о (нехотя). В восемнадцатом веке вас, естественно, звали Казанова, сударь. Д. Ж. Именно... А теперь, Лепорелло, осталась всего одна встреча, наша первая, начало - истоки, так сказать. Я жду: юность, цветущая юность! Л е п о р е л л о (хмуро). Троя. Д. Ж. Великая Троя. О, как это все было давно! Три тысячи лет без малого! И как это было недавно. Юность! Порывы!.. Кстати, ты был тогда кем? Л е п о р е л л о. Вашим слугою. Д. Ж. Моим рабом, лгун! И тебя звали как? Л е п о р е л л о. Калатинион или Каталинон - кто как! Д. Ж. Вот видишь! Ты и раб к тому же! Да еще у тебя целых четыре фамилии! Ужас! А меня как звали тогда? Ну, побыстрее! Л е п о р е л л о. Вас звали Парис - сын царя Приама. Д. Ж. Да! Это было мое первое явление в этом мире. О, высокие облака детства, сиреневая мгла в расщелинах гор, прозрачные ручьи и тяжкий грохот волн у изголовья! Как я был молод тогда и как я верил в жизнь... Я думал, что жизнь - это пир, где все время несут, несут... блюда. Л е п о р е л л о. А как красивы вы были и куда только все подевалось? Ну, ясное дело, молодость. Когда я вас увидел в Трое, вам было лет двадцать? Д. Ж. Восемнадцать. Восемнадцать лет - бывает же такое! Л е п о р е л л о. Кстати, сударь, сколько вам в этом веке? Д. Ж. Побольше. Л е п о р е л л о (мстительно). А именно? Д. Ж. Видишь ли, мерзавец... с каждым столетием мне начисляется... За три тысячи лет набежало... Ну, сколько ты мне дашь? Л е п о р е л л о. Тридцать семь. Д. Ж. Идиот! Мне тридцать шесть, подлец... Ну, финита, ты вспомнил все! Л е п о р е л л о. Тогда, сударь, я двинусь, пожалуй. До скорого! Д. Ж. Не-а. Л е п о р е л л о. То есть как? Я ухожу! Я предупреждал! У меня совещание по багету.
Дон Жуан смеется. Лепорелло пытается уйти, но не может оторвать ног от земли.
Д. Ж. Или ты действительно все забыл, или ты опять строишь из меня идиота! Сукин сын! (Раздельно.) Я пришел, а ты все вспомнил. Не хотел вспоминать, но заставили. И теперь восстановлены наши вековые отношения. У нас опять гармония: Дон Жуан и его слуга - Лепорелло. А куда же слуге без приказа?
Но Лепорелло все пытается уйти.
(Вдруг завопил.) Болван! Прохвост! Ты кончишь играть на нервах?! Подай ходули! Л е п о р е л л о. Но я не могу вам служить... Д. Ж. Что?! Л е п о р е л л о (смешавшись). То есть не то что не могу... просто некоторые обстоятельства... так сказать, осложнения... Я все-таки заведую фотоателье, и вообще... Сударь, может быть, обойдетесь без слуги, а? Ну зачем я вам в этом веке? Ну, в прежние времена - понятно, без слуги даже как-то неудобно. А сейчас? Ну, я понимаю, когда были латы, камзол, я охотно вам прислуживал, но помогать вам надевать брюки... (Яростно.) Зачем вы воскресились? Почему вам не лежалось в земле? Все лежат - люди как люди. Д о н Ж у а н (задумчиво). Если бы знать. (Вдруг яростно.) Негодяй! Его держат из-за меня на свете! Прохвост! Из-за меня он видит солнце вновь и вновь три тысячи лет подряд! И он еще... Л е п о р е л л о. А я не хочу! Опять бессонные ночи! Опять ваши женщины! И наконец, побои! Д. Ж. Ну полно, полно... Л е п о р е л л о. И когда меня только не били из-за вашей милости: на рассвете! В полдень! На закате! В меня били, как в бубен, а вы в это время предавались любовным утехам! И так три тысячи лет подряд! Я вас спрашиваю: будет ли просвет? Сударь... отпустите, прошу.
Дон Жуан молчит.
Ну, еще бы, ведь, кроме меня, вы никому не нужны. (Гаерски.) Дожив до таких лет! Вы никому не нужны! Д. Ж. Ерунда, Лепорелло. Каждый человек кому-то нужен. Гробовщику, продавцу в винном отделе, который на тебе благосостояние строит, и, наконец, червяку в земле - твоему червяку. (Помолчав.) Вокруг все время толпа - а умирать-то все равно одному... (Помолчав.) Хватит! Рассказывай, как ты жил без меня, Лепорелло, эти двести лет. Л е п о р е л л о. Прямо скажу, сударь, хорошо! Д. Ж. Женат, конечно, отдельная квартира, дача, дети? Л е п о р е л л о. Именно. Д о н Ж у а н. Во все времена, даже когда ты был рабом, - ты умел устраиваться в жизни. У тебя всегда были семья, дом, знакомый центурион, ибо ты всегда искал в жизни определенности. Пока я был молод... ну, там в Риме или девятом веке... я тебя за это презирал... А сейчас меня тянет к этому. Годы все-таки - тридцать девять. Л е п о р е л л о. Вы сказали - тридцать семь. Д о н Ж у а н (награждает оплеухой). А может быть, жениться, а? Л е п о р е л л о. Вот новость! А в Севилье... в Париже... в Кызыл-Орде, на Командорских островах... - где вы только не женились! Д. Ж. Да нет, сделать это серьезно - навсегда. Хватит мгновенных встреч! Яростных романов! Надоело. Вот я сейчас вспомнил жизнь, Лепорелло, и подумал: "Боже - сколько отдано сил! Сколько пролито крови! Сколько нервных клеточек потеряно! И ради чего!" Л е п о р е л л о (с негодованием). Тьфу! Д. Ж. А ведь я мог стать великим ученым! Какой-нибудь Архимед, Плиний-старший, Ларошфуко! Ты помнишь, когда я учился в Саламанке в тысяча шестьсот семнадцатом году - как меня ценил... ну, этот магистр... ну, как его... Л е п о р е л л о. Жену и дочь которого вы... Д. Ж. Разве?..
И тут в аллее появляется красивая, хотя и несколько полноватая - в общем, цветущая красотка. Она бросает страстный взгляд на Дон Жуана.
Л е п о р е л л о (подмигнул). Какова? Д о н Ж у а н (мрачно). Толстая курица. Л е п о р е л л о. Насколько я помню, это качество вас никогда не отпугивало. Д. Ж. Ужас. А талия - рукой не обхватить... Нет, Лепорелло, - баста. Надоело. (Вслед красотке.) Ну, погляди беспристрастно, ну что в них хорошего? Низкорослые создания, чересчур короткие ноги, толстые плечи, какие-то наросты на грудной клетке! Кошмар!.. Нет, знаешь, жениться мне тоже не подходит. Пора отдохнуть... уединиться... Куплю дачу где-нибудь под Сыктывкаром и наконец спокойно подумаю впервые за три тысячи лет... Л е п о р е л л о. А вы не издеваетесь?
Но Дон Жуан уже не слышит. Он встал на ходули и, запрокинув голову, глядит на солнце. И выражение добра и горя вновь на его лице.
Д о н Ж у а н (бормочет). ...Открыть глаза... утром... после тьмы. (Очнулся.) Только мне надо где-то сменить костюм. Пропах ладаном... и кровь на воротнике. Этот мерзавец вечно хватается за горло... Ну, двинулись. Л е п о р е л л о. Куда? Д. Ж. К тебе домой, естественно, я так соскучился по уюту. Л е п о р е л л о. Ни за что. У меня жена, дочь-невеста... Д. Ж. Негодяй! Да как ты смеешь! Дом друга... Л е п о р е л л о. Я все понимаю, но - нетушки. Д. Ж. Тупица! Я битый час тебе твержу, что женщины... Л е п о р е л л о. Сударь, я вас знаю не одну тысячу лет... Сейчас они вам опостылели, а через час... Убейте, но домой не поведу. Хотите переодеться, идемте в фотографию!.. Сотруднички все равно на совещании по багету... Одевайтесь там, раздевайтесь, хоть на голове там стойте! Д. Ж. Осел! Ничтожество! Л е п о р е л л о. Кстати, как обращаться к вам в этом веке? Д. Ж. Не понял. Л е п о р е л л о. Ну, Овидий? Дон Жуан? Парис? Казанова? Или в этом веке у вас какое-нибудь новое имя? Д о н Ж у а н (подумал). Знаешь, все-таки Дон Жуан... Хотя, почему не Парис?.. Впрочем... век скоростей, ему созвучна краткость - Д. Ж.. Зови меня сокращенно, Лепорелло. Это имя как бы новое и... вместе с тем... Д.Ж. - отлично!
Они расположились в той самой бездонной комнатке. Д. Ж. в черной куртке фотографа полулежал в кресле.
Д. Ж. Как хорошо... Я так намерзся, Лепорелло. Ночь, холодище, а ты лежишь себе в дрянном камзольчике. Л е п о р е л л о. А вы разве... не?.. (Жест под землю.) Д. Ж. (с негодованием). Никогда!.. Страшно, ты сидишь, а за окном солнце... и вот будет то же окно, и вновь будет солнце, но без тебя! (Лихорадочно.) Главное - понять тайну!.. Ну отчего я без конца появляюсь... Может быть, старуха Земля тоскует, а? Ну, конечно! Старуха тоскует, а? Ведь точно? Земля - мать. И она любит меня, как блудного сына, а? В этом ее женское начало! Такого сына корят, но им любуются и ждут! Ведь так? Согласись, сколько моралистов ходило по земле: какой-нибудь Франциск Ассизский, святой Маврикий, Катон - кто их помнит? Специалисты... А останови на улице любого и спроси, кто такой Дон Жуан?.. Но тогда почему я исчезаю? Отчего?! (Он обернулся и вскричал.) Глаза! Там глаза!
Д. Ж. схватил лампу и осветил глубину комнаты и застыл: в свете становятся видны бесконечные портреты женщин. Они стояли в рамках, совсем будто живые. И какой-то почти наглостью было присутствие среди них толстой красавицы, которую Д. Ж. отверг в парке и которая теперь как ни в чем не бывало радостно улыбалась ему. Д. Ж. обвел глазами портреты и вздрогнул. Он увидел в стороне еще портрет, но только прикрытый материей. Мгновение он смотрел на него, а потом резко отвернулся.
(Указывая на открытые портреты.) Кто это?.. Л е п о р е л л о. Точнее, что это?.. Это наша продукция. Называется, сударь, "натюрель" или "в натуральную величину", один к одному. Д. Ж. А отчего одни женщины, подлец? Л е п о р е л л о. Сами удивляемся, сударь. Обычно в "натюрель" у нас фотографировались чемпионы или генералы, а тут за неделю перед вашим появлением - вдруг пошли одни бабы... о | |
